Неточные совпадения
Еще предвижу затрудненья:
Родной земли спасая честь,
Я должен буду, без сомненья,
Письмо Татьяны перевесть.
Она по-русски плохо
знала,
Журналов наших
не читала,
И выражалася с трудом
На языке своем родном,
Итак, писала по-французски…
Что делать! повторяю вновь:
Доныне дамская любовь
Не изъяснялася по-русски,
Доныне гордый наш язык
К почтовой прозе
не привык.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит,
что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего
не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Решено было еще
сделать несколько расспросов тем, у которых были куплены души, чтобы, по крайней мере,
узнать,
что за покупки, и
что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и
не объяснил ли он кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и
не сказал ли он кому-нибудь о том, кто он такой.
— Нет, вы
не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать.
Знаете ли
что, господа! Покамест
что, а мы вот как
сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы,
знаете ли, так закусим! да при этой оказии и в вистишку.
Как они
делают, бог их ведает: кажется, и
не очень мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог
знает что расскажет: или поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман
не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.
— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто бы ни был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек. Как же
не защищать человека, когда
знаешь,
что он половину зол
делает от грубости и неведенья? Ведь мы
делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем причиной несчастья другого, даже и
не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство
сделали также большую несправедливость.
Они говорили,
что все это вздор,
что похищенье губернаторской дочки более дело гусарское, нежели гражданское,
что Чичиков
не сделает этого,
что бабы врут,
что баба
что мешок:
что положат, то несет,
что главный предмет, на который нужно обратить внимание, есть мертвые души, которые, впрочем, черт его
знает,
что значат, но в них заключено, однако ж, весьма скверное, нехорошее.
Манилов совершенно растерялся. Он чувствовал,
что ему нужно что-то
сделать, предложить вопрос, а какой вопрос — черт его
знает. Кончил он наконец тем,
что выпустил опять дым, но только уже
не ртом, а чрез носовые ноздри.
Бедная Софья Ивановна
не знала совершенно,
что ей
делать. Она чувствовала сама, между каких сильных огней себя поставила. Вот тебе и похвасталась! Она бы готова была исколоть за это иголками глупый язык.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили,
что они еще
не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков,
что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда,
что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом,
что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь
сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?
Да ты смотри себе под ноги, а
не гляди в потомство; хлопочи о том, чтобы мужика
сделать достаточным да богатым, да чтобы было у него время учиться по охоте своей, а
не то
что с палкой в руке говорить: «Учись!» Черт
знает, с которого конца начинают!..
— Это я
не могу понять, — сказал Чичиков. — Десять миллионов — и живет как простой мужик! Ведь это с десятью мильонами черт
знает что можно
сделать. Ведь это можно так завести,
что и общества другого у тебя
не будет, как генералы да князья.
— Афанасий Васильевич! вновь скажу вам — это другое. В первом случае я вижу,
что я все-таки
делаю. Говорю вам,
что я готов пойти в монастырь и самые тяжкие, какие на меня ни наложат, труды и подвиги я буду исполнять там. Я уверен,
что не мое дело рассуждать,
что взыщется <с тех>, которые заставили меня
делать; там я повинуюсь и
знаю,
что Богу повинуюсь.
Что было с нею мне
делать? Я,
знаете, никогда с женщинами
не обращался; думал, думал,
чем ее утешить, и ничего
не придумал; несколько времени мы оба молчали… Пренеприятное положение-с!
«Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня
сделало таким, Бог ли так меня создал,
не знаю;
знаю только то,
что если я причиною несчастия других, то и сам
не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том,
что это так.
— Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало,
не говорит и
не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она
знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли,
что она моя, потому
что она никому
не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в этом согласился…
Что прикажете
делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но
что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и,
не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение,
что этот слепой
не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя,
что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но
что делать? я часто склонен к предубеждениям…
— Ну полно, полно! — сказал Печорин, обняв его дружески, — неужели я
не тот же?..
Что делать?.. всякому своя дорога… Удастся ли еще встретиться, — Бог
знает!.. — Говоря это, он уже сидел в коляске, и ямщик уже начал подбирать вожжи.
Мы там
не знаем,
что и
делать, вот что-с!
— Да
что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я
знал же,
что я этого
не вынесу, так
чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел
делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно,
что не вытерплю…
Чего ж я теперь-то?
Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал,
что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
— Нет,
не сказал… словами; но она многое поняла. Она слышала ночью, как ты бредила. Я уверен,
что она уже половину понимает. Я, может быть, дурно
сделал,
что заходил. Уж и
не знаю, для
чего я даже и заходил-то. Я низкий человек, Дуня.
— Ну вот! — с отвращением отпарировал Свидригайлов, —
сделайте одолжение,
не говорите об этом, — прибавил он поспешно и даже без всякого фанфаронства, которое выказывалось во всех прежних его словах. Даже лицо его как будто изменилось. — Сознаюсь в непростительной слабости, но
что делать: боюсь смерти и
не люблю, когда говорят о ней.
Знаете ли,
что я мистик отчасти?
—
Что мне теперь
делать, Дмитрий Прокофьич? — заговорила Пульхерия Александровна, чуть
не плача. — Ну как я предложу Роде
не приходить? Он так настойчиво требовал вчера отказа Петру Петровичу, а тут и его самого велят
не принимать! Да он нарочно придет, как
узнает, и…
что тогда будет?
— Я пришел вас уверить,
что я вас всегда любил, и теперь рад,
что мы одни, рад даже,
что Дунечки нет, — продолжал он с тем же порывом, — я пришел вам сказать прямо,
что хоть вы и несчастны будете, но все-таки
знайте,
что сын ваш любит вас теперь больше себя и
что все,
что вы думали про меня,
что я жесток и
не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда
не перестану любить… Ну и довольно; мне казалось,
что так надо
сделать и этим начать…
— Била! Да
что вы это! Господи, била! А хоть бы и била, так
что ж! Ну так
что ж? Вы ничего, ничего
не знаете… Это такая несчастная, ах, какая несчастная! И больная… Она справедливости ищет… Она чистая. Она так верит,
что во всем справедливость должна быть, и требует… И хоть мучайте ее, а она несправедливого
не сделает. Она сама
не замечает, как это все нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается… Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то Заметов тоже чуть
не шепотом и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза; он ужасно побледнел; верхняя губа его дрогнула и запрыгала. Он склонился к Заметову как можно ближе и стал шевелить губами, ничего
не произнося; так длилось с полминуты; он
знал,
что делал, но
не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях, так и прыгало на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот только спустить его, вот-вот только выговорить!
«Это оттого,
что я очень болен, — угрюмо решил он наконец, — я сам измучил и истерзал себя, и сам
не знаю,
что делаю…
Молодой человек спорить
не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и
не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или
сделать, но как будто он и сам
не знал,
что именно…
Ему ужасно хотелось как-нибудь рассеяться, но он
не знал,
что сделать и
что предпринять.
Тяжело за двести рублей всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки
знаю,
что сестра моя скорее в негры пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу,
чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого
не уважает и с которым ей нечего
делать, — навеки, из одной своей личной выгоды!
Скажи теперь при всех лишь нам,
Чему учён ты,
что ты
знаешьИ как ты свой народ счастливым
сделать чаешь?» —
«Папа́», ответствовал сынок: «я
знаю то,
Чего не знает здесь никто...
«Негодный!» он кричит однажды: «с этих пор
Ты будешь у меня обтёсывать тычину,
А я, с моим уменьем и трудом,
Притом с досужестью моею,
Знай, без тебя пробавиться умею
И
сделаю простым ножом, —
Чего другой
не срубит топором».
— Как вы развились, Ольга Сергевна, выросли, созрели, — сказал он вслух, — я вас
не узнаю! А всего год какой-нибудь
не видались.
Что вы
делали,
что с вами было? Расскажите, расскажите!
— Подлинно ничего: в уездном суде, говорит,
не знаю,
что делают, в департаменте тоже; какие мужики у него —
не ведает.
Что за голова! Меня даже смех взял…
— Сама ходила, смотрела, Илья Ильич,
не было хорошей говядины! Зато вам кисель из вишневого сиропа велела
сделать:
знаю,
что вы охотник, — добавила она, обращаясь к Алексееву.
Обломов взял письмо и с недоумением ворочал его в руках,
не зная,
что с ним
делать.
Да это все
знают многие, но многие
не знают,
что делать в том или другом случае, а если и
знают, то только заученное, слышанное, и
не знают, почему так, а
не иначе
делают они, сошлются сейчас на авторитет тетки, кузины…
Ольга, как всякая женщина в первенствующей роли, то есть в роли мучительницы, конечно, менее других и бессознательно, но
не могла отказать себе в удовольствии немного поиграть им по-кошачьи; иногда у ней вырвется, как молния, как нежданный каприз, проблеск чувства, а потом, вдруг, опять она сосредоточится, уйдет в себя; но больше и чаще всего она толкала его вперед, дальше,
зная,
что он сам
не сделает ни шагу и останется неподвижен там, где она оставит его.
— Нет, нет! Это напрасно, — с важностью и покровительством подтвердил Судьбинский. — Свинкин ветреная голова. Иногда черт
знает какие тебе итоги выведет, перепутает все справки. Я измучился с ним; а только нет, он
не замечен ни в
чем таком… Он
не сделает, нет, нет! Завалялось дело где-нибудь; после отыщется.
Потом Обломову приснилась другая пора: он в бесконечный зимний вечер робко жмется к няне, а она нашептывает ему о какой-то неведомой стороне, где нет ни ночей, ни холода, где все совершаются чудеса, где текут реки меду и молока, где никто ничего круглый год
не делает, а день-деньской только и
знают,
что гуляют всё добрые молодцы, такие, как Илья Ильич, да красавицы,
что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми
не знал,
что делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье, злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы с Миной: платил ей больше половины своего дохода и воображал,
что люблю ее; гаснул в унылом и ленивом хождении по Невскому проспекту, среди енотовых шуб и бобровых воротников, — на вечерах, в приемные дни, где оказывали мне радушие как сносному жениху; гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум, переезжая из города на дачу, с дачи в Гороховую, определяя весну привозом устриц и омаров, осень и зиму — положенными днями, лето — гуляньями и всю жизнь — ленивой и покойной дремотой, как другие…
— Плохо, доктор. Я сам подумывал посоветоваться с вами.
Не знаю,
что мне
делать. Желудок почти
не варит, под ложечкой тяжесть, изжога замучила, дыханье тяжело… — говорил Обломов с жалкой миной.
И Захар,
не понимая,
что он
сделал,
не знал, какой глагол употребить в конце своей речи.
Он
не мог понять, откуда у ней является эта сила, этот такт —
знать и уметь, как и
что делать, какое бы событие ни явилось.
—
Что делать? — сказал задумчиво Обломов. — Право,
не знаю.
Какой первый шаг
сделать к тому? С
чего начать?
Не знаю,
не могу… нет… лукавлю,
знаю и… Да и Штольц тут, под боком; он сейчас скажет.
— Нет, потом ехать в Обломовку… Ведь Андрей Иваныч писал,
что надо
делать в деревне: я
не знаю, какие там у вас дела, постройка,
что ли? — спросила она, глядя ему в лицо.
Он поскачет сломя голову в Обломовку, наскоро
сделает все нужные распоряжения, многое забудет,
не сумеет, все кое-как, и поскачет обратно, и вдруг
узнает,
что не надо было скакать —
что есть дом, сад и павильон с видом,
что есть где жить и без его Обломовки…
Он замолчал и
не знал,
что делать. Он видел только внезапную досаду и
не видал причины.
Может быть, Илюша уж давно замечает и понимает,
что говорят и
делают при нем: как батюшка его, в плисовых панталонах, в коричневой суконной ваточной куртке, день-деньской только и
знает,
что ходит из угла в угол, заложив руки назад, нюхает табак и сморкается, а матушка переходит от кофе к чаю, от чая к обеду;
что родитель и
не вздумает никогда поверить, сколько копен скошено или сжато, и взыскать за упущение, а подай-ко ему
не скоро носовой платок, он накричит о беспорядках и поставит вверх дном весь дом.